А это Жору мучило больше всего. По всей видимости, старик не может простить ему грубость, его никчемные остроты и нелепые смешки.

И культурник окончательно пал духом.

А в это время престарелые балерины дожидались на крыльце, у выхода – может, выйдет их ближайший сосед и они смогут его приветствовать, обратиться с ласковым словом, смягчить предыдущую грубость.

Как обычно, в этот ранний час старик-сосед надевает свой длинный старый пиджак, неизменную соломенную шляпу, берет зонт, книгу и неторопливо отправляется к старому, покосившемуся от бурь платану, растущему на высоком берегу моря. Там он облокачивается на изгородь и, не отрываясь, долго смотрит на морской горизонт, где бушуют позолоченные солнечными лучами волны.

Пожалуй, это самое удобное время, чтобы присоединиться к молчаливому старичку, поприветствовать его, старого упрямца, и заговорить с ним, вызвать на веселый разговор.

Все трое стояли и с волнением глядели на дверь, выжидая его с сильно бьющимся сердцем. Но он не спешил показываться. Более того, заметив издали, что его ждут, он вышел через другой ход, чтобы не столкнуться с ними.

Никогда они не выходили из своей палаты так рано, дабы не увидели их люди непричесанными, неподкрашенными, да и солнечных лучей они опасались. А вот сегодня, позабыв обо всем, выскочили из палаты в одних халатиках – может, они с ним столкнутся и он ответит на их приветствие.

И так они стояли растрепанные, неумытые, возбужденные, ожидая соседа, который как назло не выходил. И каждая минута им казалась вечностью…

В девичьи годы, когда они еще способны были влюбляться, пожалуй, ни одна из них так трепетно не ждала своего возлюбленного, как теперь выглядывали отца своего директора. И когда тот, наконец, показался, облаченный в свой неизменный пиджак, в соломенной шляпе, с зонтиком и книгой в руках, с аккуратно топорщачимися усиками, все трое подскочили с неестественными улыбками на испуганных лицах и хором воскликнули: